?

Log in

No account? Create an account

Буржуазный космизм

Журналист Максим Кононенко не так давно написал про выборы во Франции на RT. К концу статьи он далеко ушёл от темы, зато выяснил, что у человечества нет объединяющей идеи.

«У нас нет проекта. У нас — это у человеческой цивилизации. Возвращающиеся ракеты и летающие автомобили — это всё прекрасно, конечно, но и они тоже не отвечают на вопрос: а зачем? Куда мы полетим на этих летающих автомобилях и возвращающихся ракетах? Что нас там ждёт?…

И вот мой ответ. Человечество знает о себе и об окружающем мире две фундаментально важные вещи: каждый человек рано или поздно умрёт, а также энергия не возникает из ничего. Вот на чём должно бы сосредоточиться человечеству — на том, чтобы люди не умирали как можно дольше (сотни лет), и на том, чтобы как можно больше энергии получалось при как можно меньших затратах. Вот два фактора, способные изменить глобальную политику и дать человечеству цель. Вот зачем могут понадобиться все эти ракеты — чтобы человечество было вынуждено лететь на Марс не потому, что это интересная научная задача и надо доказать национальный приоритет, а потому, что на Земле просто больше нет места. Вот что могло бы прекратить войны, ибо войны, даже религиозные, всегда ведутся только за ресурсы, а кому нужны ресурсы при дешёвой и общедоступной энергии? Вот что решило бы проблемы мигрантов и расположения производства, ибо всё это просто перестало бы иметь хоть какое-то значение.»

Связь космического проекта с победой над смертью — это тема философа Николая фёдорова, основоположника русского космизма. Фёдоров, правда, пошёл куда дальше — его цель не просто продление жизни, а воскрешение уже умерших. Именно для них, для воскресших, человечество должно было приспособить другие планеты. Кононенко на Фёдорова благоразумно не ссылается. Объясним, почему.

Идея бессмертия у Кононенко странным образом сочетается с идеей экономии энергоресурсов. Вроде бы понятно — если экономить по-настоящему, ни в каких полётах на Марс не будет необходимости. Зачем при достижении бессмертия нужен рост населения? Рождаемость должна быть ограничена — иначе человечество будет разрастаться, расползаться и пожирать всё больше и больше ресурсов. Какая уж тут экономия! Вот и природа подаёт пример — известна корреляция между долголетием и малой плодовитостью.

Эти, казалось бы, очевидные сооображения Кононенко игнорирует. Почему? Потому что он гуманист, а какой гуманист согласится с запретом на деторождение?

Но идея русских космистов о неограниченной экспансии человечества для современного буржуазного сознания —тоже не по размеру. Опять какие-то глобальные проекты, социальные эксперименты, искривление истории под тяжестью масс? Спасибо, не надо. Пусть будет просто бессмертие, только камерное и экологичное.

Скорее всего, Кононенко русских космистов даже не читал, иначе знал бы, что космизм и экономия ресурсов — это взаимоисключающие параграфы. Космисты начинают с бессмертия, но не заканчивают уже нигде. Фёдоров предлагает воскрешать мёртвых. Валериан Муравьёв идёт ещё дальше и спрашивает — а как быть со всей остальной природой?

Животных тоже жалко. Не хочется, чтобы они умирали. Кроме того, несправедливо, что животные обречены быть неразумными. Нобходимо их очеловечить. А вслед за животными надо очеловечить и растения, и грибы, и камни — вообще всю природу! Существовать эти новые создания будут не в форме белковых тел, а в виде организованной энергии… Согласитесь, что задача полной переделки вселенной как-то снимает вопрос об экономии ресурсов.

Ну хорошо, это космисты. Но в русской философии был ещё и Эвальд Ильенков. Он материалист, диалектик, и, в отличие от Муравьёва, его заботит тепловая смерть вселенной. Казалось бы — хороший повод вспомнить об экономии энергии. Но не для Ильенкова. Он понимает: экономь, не экономь, всё равно рано или поздно остынем и умрём. Вместо того, чтобы оттягивать неизбежный конец, Ильенков предлагает собрать огромные энергетические ресурсы и взорвать всё к чертям. Новый Большой Взрыв уничтожит умирающий мир, но создаст новый, в котором возникнет новая жизнь…

Максим Кононенко прав — человечеству нужен фундаментальный проект. В России рождалось много идей на этот счёт, хорошо бы, чтобы они были изучены. Без этого трудно предложить что-то более умное и почти невозможно — что-то более захватывающее.



Участникам вчерашнего митинга «против произвола и репрессий» задают простой вопрос: сколько «узников Болотной» сейчас за решёткой?

Кристина Потупчик — фото с «Манарагой»

Набоков писал, что литература — феномен языка, а не идей. Казалось бы, весь Сорокин как раз про это. Но выходит «Манарага» — и непонятно, как к ней подступиться, ведь роман слабый, и говорить, вроде бы, не о чем.

Однако вспоминаешь про классовый анализ, и роман раскрывается. «Манарага» — бытописание высококлассного обслуживающего персонала. Он про обслугу, для которой работа — почти искусство, а профессиональная этика — почти религия. Помните мсье Густава из «Отеля „Гранд Будапешт“»? Такой типаж.

Главный герой «Манараги» Геза Яснопольский — «из мещан». По отцу — «сын гуманитария, внук стоматолога, правнук адвоката, праправнук раввина», по матери — «из интеллигентной семьи крымских татар, осевших в Кракове в начале века [действие романа происходит в будущем] после захвата русскими Крыма…».

По профессии Геза — шеф-повар с литературным уклоном, готовит для богатых клиентов «на живом огне», разведённом на раритетных изданиях. Профессиональная необходимость заставляет Гезу разбирается в книгах, но его любимый культурный образец из другого жанра. Несколько раз по тексту он вспоминает комедийный сериал «Дживс и Вустер», и мечтает об идеальном будущем со слугой-компаньоном, который будет похож на камердинера Дживса.

Геза — нормальный литературный герой, достаточно сложный и объёмный, но, рискнём предположить, для большинства русских читателей ни разу не родной. Только представьте, что бы он со своим гуманитарно-крымско-татарским происхождением сказал про текущую политическую обстановку? Наверно, что-то вроде той банальной диссидентщины, которую сам Сорокин несёт в разных интервью.

Или вот эпизод — Гезе для профессиональной оценки попадает книга «народного писателя» Прилепина. Пользуясь случаем, Сорокин вставляет в текст пародию — несколько абзацев смердящей пацанской прозы. Отрицательный вердикт Гезы через эту пародию запрограммирован, но запрограммированность убивает стилизацию. Непредвзятому читателю ясно — Прилепин не может использовать слово «укроп» в не-ботаническом смысле. За остальное даже не говорим, в защиту Прилепина мощно выступил Лев Данилкин в «Афише».

Это, так сказать, сопутствующие эффекты. Суть классового антагонизма между автором и читателем в другом. Артемий Лебедев как-то заметил: «Русские не могут работать в сервисе, потому что они в него не верят. И еще потому, что они в принципе не способны играть роль — роль официанта, роль швейцара, роль таксиста, роль продавца. На Западе люди играют в роли с удовольствием.»

Самые передовые русские роль высокоуровневой обслуги, со всеми прилагаемыми преимуществами, уже освоили. Им «Манарага» будет близка. Вот приятная фотография, которую Кристина Потупчик вставила в свою рецензию, и эта фотография — идеальная иллюстрация для романа.

Более косным соотечественникам советуем перечитать «Метель». Там Сорокин ни о чём не пророчествует, ничего не манифестирует, а питается от соков русской литературы, производя соответствующие плоды. Интересная корреляция: «Манарага» не нравится тем, кто любит «Метель», и наоборот (читайте Данилкина в «Афише» и Юзефович в «Медузе»).

Ungrund

Выдержки из этюда «Учение об Ungrund’е и свободе»

Таинственное учение Беме об Ungrand᾽е, о бездне, безосновной, темной и иррациональной, предшествующей бытию, есть попытка ответить на основной вопрос всех вопросов, вопрос о возникновении миpa и возникновении зла. Все учение Беме об Ungrund᾽е так переплетается с учением о свободе, что их невозможно разделить, это одно и тоже учение.

Я всегда думал, что теодицея, выработанная господствующими системами рациональной теологии, превращает отношения между Богом и миром в комедии, в игру Бога с самим собой, и она отражает древнее рабство человека, его подавленность и испуганность. Это — онтология греха... Человек оказывается ничтожной игрушкой, получающей свободу извне, и вместе с тем на него возлагается непомерная ответственность. Он велик только в своем падении. Для Бога все происходит в вечности и в акте миротворения, в вечности же предопределены и временные и вечные мучения. Это неизбежно ведет к учению о предопределении одних ко спасению, других же к вечной гибели, к учению к которому уже склонялся Бл. Августин и которое до конца довел Кальвин... Проблема Ив. Карамазова ставится на большей глубине и переносится в вечность. Речь идет не о слезинке ребенка во временной земной жизни, а о муках и временных и вечных огромного количества живых существ, получивших роковой дар свободы от Бога, знающего, что значит этот дар и к чему он приводит.

Быть может впервые в истории человеческой мысли Беме увидел, что в основе бытия и до бытия лежит безосновная свобода, страстное желание ничего стать чем-то, тьма, в которой загорается огонь и свет... Беме мыслит так, как будто бы Ungrund, безосновная воля лежит в глубине Божества и до Божества. Ungrund есть и Божество апофатической теологии и вместе с тем бездна, свободное ничто глубже Бога и вне Бога.

Для миросозерцания Беме характерно, что он ненавидел идею предопределения. В этом он не был человеком протестантского духа. Он хотел защитить доброту Бога и свободу человека, одинаково подрываемые учением о предопределении. Он готов был пожертвовать всемогуществом и всеведением Божиим и допустить, что Бог не предвидел последствий свободы.

Он принужден допустить темное начало в самом Божестве, и положительный смысл самого существования зла, которое его так мучило. Но он не впадает в манихейско-гностический дуализм, в двубожие.

У Беме было гениальное учение о том, что Божия любовь в темной среде превращается в ярость, в гнев, воспринимается ей так.

...вместе с тем Беме видит Ungrund в самом Боге, в Боге есть темное начало, есть борьба света и тьмы. Можно было бы сказать, что темное начало (темное тут не значит злое) есть в Gottheit, но не в Gott. Беме до крайности противополагает лик Сына, как любви, лику Отца, как гнева. В Сыне уже нет никакого темного начала, Он весь свет, любовь, добро. Но тогда Отец превращается в Божество апофатической теологии. Тут чувствуются гностические мотивы. Но зло, которое так мучит Беме, имеет для него и положительную миссию. Божественный свет может раскрыться лишь через сопротивление другого, противоположного, тьмы. Это есть условие всякой актуализации, всякого генезиса. Зло есть не только отрицательное начало, но и положительное. И вместе с тем, зло остается злом и должно сгорать, должно быть побеждено. Повсюду в природе борьба противоположных начал, а не покой, не вечный порядок. И эта борьба противоположных начал имеет и положительное значение. Лишь через нее раскрывается высший свет, добро, любовь. Бытие есть соединение противоположностей, Да и Нет. Да невозможно без Нет. И все бытие и само Божество — в огненном движении.

Безтрагичный и рационалистический оптимизм Фомы Аквината сменяется трагической философией свободы. Свобода — источник трагедии.

Беме впервые понял мировую жизнь как страстную борьбу, как движение, процесс, вечный генезис. Только при такой интуиции мировой жизни возможно стало появление Фауста, возможны Дарвин, Маркс, Ницше, столь уже оторванные от религиозных созерцаний Беме.

Беме — благочестивый христианин, горячо верующий, чистый сердцем. Его змеиная мудрость сочеталась с простотой сердца, с верой. Это всегда нужно помнить при суждении о Беме. Беме не был пантеистом и монистом, как не был и манихейцем.

Беме не только не аристотелевец, но и не платоник, и его влияние вне борьбы восточного платонизма и западного аристотелизма. Беме близок лишь к Гераклиту.

Современная психология и психопатология научно открывают Ungrund в человеческой душе и именует его бессознательным. Но они не делают достаточного различия между подсознательным и сверхсознательным, между нижней и верхней бездной.

Метки:

Кирилл Брагин опубликовал заметку «Совки навыворот», коснувшись интереснейшего вопроса о политической коммуникации.

Те жители постсоветского пространства (имею ввиду граждан РФ, граждане других стран пусть выясняют отношения без меня), кто обличает СССР, твердит, как там всё и всем было плохо, абсолютно по своему образу мышления идентичны тем, кто обожествляет коммунистический опыт и не признаёт все его сложности, минусы и противоречия.

Потому что правды "вообще" в этом вопросе не может существовать. У каждого свой индивидуальный опыт, память его семьи.

Эта неспособность услышать, понять друг друга, признать право на инаковость и роднит советских и антисоветских: "Все достойные люди - наши. Остальные - чмо". И в то же время отмечает глубокое ментальное отличие их от европейцев.

Читать полностью


Проблема, о которой пишет Кирилл Брагин, конечно же, не ограничивается вопросом об отношении к СССР. Это — о тотализме постсоветского политического сознания.

Кстати, поэтому в России не складываются политические союзы. Каждый всё равно считает себя самым умным, и если объединяется с другими, то предполагает, что всех объегорит. Такой подход сочетается не только с прагматизмом, но и с идеализмом — в этом случае объегоривать будут ради высокой цели. Никаких результатов такая тактика не приносит (это ясно хотя бы из теории игр), а невозможность политических союзов консервирует нашу и без того статичную реальность.

В чём корень нашего тотализма? Очевидный ответ — в советской и досоветской политической традиции. Но если мы согласны, что чёрно-белый подход к советскому наследию неадекватен, то может и в тотализме мы найдём что-то хорошее?

Ведь что является альтернативой? Либо чистый прагматизм (у каждого своя правда, точнее — свой интерес, давайте их взаимовыгодно согласуем), либо постмодернистский релятивизм (никакой правды нет в принципе, давайте задуряться, кто как хочет). На этом фоне тотализм кажется единственным основанием для масштабных исторических проектов. Можно скептически относиться к ложной идейности, но общим местом политологии стало представление о том, что в основе каждого успешного государства, от Китая до Израиля, лежал какой-либо идейный комплекс. А вот из суммы частных интересов или постмодернистской игры вряд ли выйдет что-то масштабное.

И вот теперь главный вопрос — а можно ли сочетать идейный оптимизм с терпимостью к альтернативе, сочетать, не теряя воли к политическому действию? Для нас этот вопрос — один из ключевых.

Можно ли верить в истину, не претендуя на то, что овладел ею полностью и безраздельно? Двигаться к ней асимптотически? Допуская другие траектории на пути к правде?

В нашем прошлом есть и такие традиции. Святоотеческое учение предостерегает от прелести под видом святости. Русская литература и философия наполнены экзистенциальными рефлексиями. Советская традиция оставила в наследство не только застывшую догматику, но и диалектический метод.

Что касается практических примеров политического диалога — давайте ещё раз обратимся к советскому наследию, вспомнив, что советский — от слова «Советы», а «Советы» задумывались, чтобы советоваться.

Календарь

Август 2017
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Метки

Подписки

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com
Дизайн yoksel